KRĄG SIĘ ZAMYKA

– Dobry wieczór, pamięta mnie Pan? – mężczyzna, który zastąpił pułkownikowi Jorgemu Iribarrenowi drogę, wzrost miał niski, cerę śniadą, włosy zaś kręcone; ubrany był w kurtkę lotniczą, brezentowe spodnie i skórzane buty.

– Nie, nie pamiętam, – powiedział Iribarren. –  Czyżbym musiał?

– Myślę, że tak – stwierdził tamten. Wyjął z wewnętrznej kieszeni kurtki papierosa i magicznym ruchem (– przynajmniej Iribarrenowi wydał się magiczny) zapalił go tą samą ręką– Zabił mnie Pan jakiś czas temu.

Przez chwilę pułkownik Iribarren stał w miejscu. Zmierzch powoli ustępował miejsca nocy. Zanim odpowiedział, spojrzał na jasne niebo, na księżyc, który chował się wśród budynków okalających skwer.

– No tak, chociaż konkretnie Pana nie pamiętam. Zabiłem wiele osób takich, jak Pan, ale jeszcze nikt z nich na to mi się nie skarżył. Jest Pan pewien, że to byłem ja?

– Czy że to Pan mnie zabił, czy że wydał Pan taki rozkaz?

– To i drugie, – Iribarren ani się przejął. W życiu przydarzyło mu się wiele trudnych sytuacji, jakiś tam mitoman wielkiej krzywdy nie zrobi.

– Może przypomni mnie sobie Pan, gdy powiem, jak się nazywam.

– Nie sądzę, –odparł szybko Iribarren.

– A jednak powiem. Za życia byłem komandorem Sampedro.

Iribarren zrobił krok w bok: szkoda czasu, trzeba obejść przeszkodę i po prostu iść dalej. Zakładał, że nawet w tej niecodziennej sytuacji postąpił tak jak trzeba, nie pokazując ani wrogości, ani cynizmu w stopniu większym od normalnego. Z tego właśnie powodu, kiedy podający się za komandora Sampedro mężczyzna skopiował ruch pułkownika i znów stanął przed nim, postanowił skończyć z własną biernością.

– Z całym szacunkiem. Żywy czy martwy, blokuje mi pan przejście. Czeka na mnie rodzina. Już powiedziałem, że Pana nie znam, że nie kojarzę, żebym Pana zabił osobiście lub wydałem rozkaz, aby ktoś Pana zabił. Nie mam nic wspólnego z Pańską śmiercią i z tego właśnie powodu łaskawie Pana proszę zejść mi z drogi, – te ostatnie cztery słowa zabrzmiały o oktawę wyżej niż reszta zdania.

W tym samym momencie, jakby podporządkowując się jakiemuś sygnałowi lub wykonując program, światła w parku Zgody Narodowej jednocześnie się zapaliły. Wydawało się, iż właśnie błysnął piorun i jednocześnie postanowił zawisnąć w atmosferze.

Iribarren zmrużył oczy; Sampedro się uśmiechnął. Za plecami komandora ukazała się cała gromada mężczyzn i kobiet o posępnych i poważnych twarzach. Były wśród nich także dzieci i osoby starsze.

– Niech pan pułkownik wybiera. Jeśli myśli pan, że się mylę, że to nie pan mnie zabił, ma pan teraz dobrą okazję naprawić swój błąd. Mam całkowitą pewność, że zabił pan niektórych z tych ludzi, a może nawet wielu… choć wystarczy nawet jedna osoba, nie sądzi pan?

Księżycowa bladość, która się pojawiła na twarzy Iribarrena, jasno dawała znać, że tym razem Sampedrowi się udało. Tłum wydawał się poruszać, żądając od niego – od niego osobiście – zadośćuczynienia za czyny popełnione w przeszłości. Martwi czy żywi, stali przed nim. Realni czy nie, stali przed nim. Postanowił jednak nie gadać banałów, że wykonywał czyjeś rozkazy. Użył swej zwykłej strategii i rozpoczął kontratak.

– Niektórych pamiętam – powiedział. – Takiego o nazwisku Bernal, Rosę Naranjo, Bernarda Zelińskiego i jeszcze chłopca, którego miał przydomek Odłamek, Marcelo Cardoso. Są tu? – Machnął ręką w kierunku tych ludzi. – Wystarczy tego?

– Są – powiedział Sampedro głosem bardzo poważnym. – A czy wystarczy… tego się wkrótce dowiemy.

Cztery sylwetki oddzieliły się od tłumu i ruszyły naprzód, aż stały przy Sampedro, dwie z każdej strony. Kobieta trzymała za rękę dziecko. Zeliński to był głęboki starzec, Odłamek zaś i Bernal prawie nastolatkowie.

– To wasze imiona wypowiedziałem? – spytał Iribarren. – Nie pamiętam was, przynajmniej twarzy waszych nie pamiętam.

– Umysł jest selektywny – powiedział z zadumą Sampedro. – O niektórych czynach lepiej byłoby zapomnieć, a najlepszym na to sposobem jest zapomnienie twarzy osób przez siebie zabitych, nie sądzi pan?

Iribarren nie czuł nic szczególnego będąc w otoczeniu ludzi, którzy nie dość, że zapewniali, że są martwi, lecz na dodatek oskarżali go o swoją śmierć. Nic nie czuł – i wiedział, dlaczego.

– Co teraz? – spytał. – Chcecie się na mnie zemścić? O to chodzi?

Pięcioro osób zamieniło się spojrzeniami. Widać było, że się wahają. Aż w końcu głos zabrała kobieta, Rosa.

– Myśli pan, że tego byśmy nie zrobili? Na mielone byśmy pana roztłukli bez żadnego poczucia winy. Ale nie możemy. Martwi nie zabijają.

– Rozumiem, – powiedział Iribarren, – martwi nie zabijają. – Jego twarz bez żadnego wyrazu tamowała niejasne jeszcze uczucia, które zaczęły już go gryźć od środka.

– Nie boi się pan? – zapytał Bernal. Wyglądał teraz jak spokojny i łagodny mężczyzna, nie chłopiec , i tym bardziej nie jako wariat, którego pozbyć się byłoby łatwiej niż karalucha.

– Czy boję się koszmaru sennego? – Iribarren skrzywił twarz, ale nie pozwolił sobie się uśmiechnąć.

– A więc o to chodzi – powiedział Sampedro. – Sądzi pan, że to jest sen. – Komandor ugryzł się w górną wargę i stał tak przez chwilę. Iribarren zgadł, że nie podobała się jego przeciwnikowi taka rozgrywka. Był pewien, że możliwość ta została przewidziana w badaniach wstępnych, lecz nie potrafił upewnić go, pułkownika Jorgego Iribarrena, że nie śpi, że to nie jest zwykła mara senna, która spadnie jak tylko człowiek się obudzi.

– Śnię lub wariuję, – nie odpuszczał Iribarren. – Koszmar może przybierać wszelakie formy, w tym absurdu. Zaczęło się od tego, że znalazł się pan przede mną na drodze, chociaż nie pamiętam, co było wcześniej. Wzrok mam przesycony do pewnego momentu, potem jest przepaść. Jednego jednak jestem pewien: jesteście tworem mojego umysłu, nie ma was.

– Pana rannego umysłu, chorego umysłu pana? – Sampedro usiłował przejąć inicjatywę, uderzyć mocno, żeby zabolało. Ale Iribarren wiedział, że żaden pocisk już nie przebije pancerza; wiedział , że jest twardy, bardzo twardy. Nic mu zjawa nie zrobi.

– Mojego umysłu – Iribarren rzucił na wszystkich pięciorga długie spojrzenie, w którym nie było ani strachu, ani kpiny. To trwało zbyt długo i było zbyt prawdopodobne. Ale zbyteczność nigdy mu nie przeszkadzała.

– Co ma pan na myśli? – Zeliński zrobił krok do przodu wyciągając rękę. Dłonie miał olbrzymie, mógłby udusić Iribarrena jedną tylko z nich. – Myśli, że jak pan powie, że zwariował, to będzie już po wszystkim?

– Nie wierzę w zjawy – odparł Iribarren. – Ani w winę, ani w mity, ani w ból. Jedyne w co może trochę wierzę, to śmierć.

– I z tych tylko powodów, – powiedział Sampedro, – jest pan upewniony, że śni? Szkoda mi Pana!

Iribarren nie zmienił wyrazu twarzy, machnął ramionami i powiedział: – Nie ma innej możliwości. Wystarczy, że zrobię wysiłek i się obudzę. Wiele razy to robiłem. – Zamknął oczy, ścisnął powieki, na czole pojawiły mu się paski podobne do pentagramów, parę zmarszczek i blizna utworzyły pięciolinię. Ale gdy otworzył oczy, nic się nie zmieniło. Po raz pierwszy wydawał się z lekka zagubiony.

– Wzrok może przesycony, – zaobserwował Sampedro, – ale wciąż jest. Co zostaje? Zostaje coś? Z tej przepaści, z tej czarnej nocy. Nie śni pan, nie wariuje, nie ma pan halucynacji. Co zostaje?

– Przepraszam, ale nie rozumiem, o czym pan mówi. Może to jest tylko trans spowodowany jakimś narkotykiem. To jest możliwe. Ktoś podał mi narkotyk, aby wymusić na mnie to doświadczenie. Ale to nie może trwać wiecznie. Uwolnię się od tego, może być pan tego pewien.

Komandor Sampedro westchnął: – To jest silniejsze niż Pan myśli. Nie, Panie pułkowniku, nie koszmar ugotowaliśmy panu – bardziej to przypomina więzienie, w którym na zawsze Pan pozostanie. Już Pan od tego się nie uwolni, dopilnujemy tego.

– Uwolnię się – powiedział Iribarren spokojnie. – Niech Pan się nie wygłupia. Ocknę się, – tu przerwał na chwilę i wyciągnął papierosa. Nie znał się na sztuczkach magicznych, więc użył zapałki. Po tym, jak wypuścił wielki kłąb dymu, wyciągnął w kierunku Sampedro tę samą rękę, w której był papieros; trochę mu drżała. – Powiem Panu, co zamierzam zrobić, żeby raz na zawsze skończyć z tą iluzją. Jesteście Państwo martwi, i to bardzo martwi. Moi koledzy i ja postaraliśmy się, aby tak się stało. Dlatego zaszarżuję, przejdę przez wasze ciała na przełaj, a gdy będę już po drugiej stronie, znikniecie Państwo, jak dym tego papierosa.

– Ale skąd taka pewność? – powiedział Zelinsky. – Co, jeśli natknie się Pan na martwych, co, jeśli nie jesteśmy z mgły stworzeni? W takim razie będzie Pan miał problemy, co, nie?

Iribarren zastanowił się nad sednem sprawy. Było dokładnie tak, jak powiedział staruszek: musiał podjąć ryzyko i sprawdzić, na ile ściana jest mocna. A co, jeśli martwi okażą się z krwi i kości? Co wtedy zrobi?

– Nie musi pan sprawdzać – powiedział dziarsko Sampedro. – Niech Pan mi zaufa i grzecznie przyjmie swój los. Nigdy nie przypuszczał Pan, że kiedyś trzeba będzie zapłacić za swoje czyny?

Potężna ławina nacierała pułkownikowi na usta; tym razem nie zatrzymał wybuchu śmiechu: – Kara? Myśli Pan, że robiliśmy to co robiliśmy, aby potem przez resztę życia czekać na karę wykonaną przez tę samą wolę, która nas zasilała? Znamy to uczucie, gdy Bóg tętni w naszych żyłach, z naszą krwią wymieszany. A wy może się wahaliście zabijając naszych? Czy wasza religia różni się od naszej?

Znów zawieruszyło się w przestrzeni zajętej przez tysięcy zabitych i oprawcę; przypominała szachownicę, na której byli figurami. Park Zgody Narodowej ponownie stał się polem walki. Pułkownik Iribarren wzdrygnął się odruchowo, słysząc głośny ryk pochodzący z jednego gardła – zebranego tu tłumu.

– Nie, nie wahaliśmy się, – rzekł w końcu Sampedro.

– Ale i teraz się nie zawahamy, – oznajmił Zeliński podsuwając wojskowemu pod nos swoją wielką pieść.

Iribarren otworzył oczy, jak gdyby to były żuchwy, i zatrzepotał nimi. Martwi zrobili krok w tył.

– Teraz rozumiecie? – rzekł. – Jesteście niczym, dymem, mgłą, oparami, kondensatem moich własnych zastanawiań, ponieważ nie pozwalam sobie czuć żadnej winy za to, co popełniłem – za to, co popełniliśmy.

– Jest teraz remiz pomiędzy nami, Iribarren, – powiedział Sampedro, zajmując pozycję sprzed chwili. – Ale mamy jeszcze małą, mikroskopijną przewagę. Gra Pan w szachy?

– Do czego Pan teraz zmierza? Tak, gram, co z tego?

– W takim razie, – Sampedro kontynuował śmiało – wie Pan, iż dobry gracz nawet w sytuacji ścisłej równowagi widzi, jak ma postępować, żeby wygrać. Symetria i równowaga. O tym też Pan wie?

– Dajcie mi święty spokój! To jest wasza zemsta, utrzymywanie mnie tu przeciwko mojej woli, dręczenie mnie zagadkami i obskurnymi groźbami?

Sampedro się zaśmiał. Niektórzy z pozostałych podchwycili ten śmiech bez większego entuzjazmu.

– Kupuje Pan tanio, prawie za darmo dostaje, a jak chce sprzedawać, to już w cenie złota. Nie, Iribarrenie. To byłoby zbyt lekko, zbyt… brzydko, gdybyśmy się zrezygnowali poprzestać na zwykłem koszmarze.

– A to jest, do cholery, koszmar! Obudzę się i wszyscy znikniecie!

– To nie jest koszmar, Panie pułkowniku, – rzekła Rosa.

– To nie jest koszmar, – echem odezwał się Bernal.

– Chcecie mnie tymi powtórzeniami zmusić? Myślicie, że wystarczy powtórzyć raz tysiąc “to nie jest koszmar, to nie jest koszmar”? – Iribarren pozwolił, aby cyniczny grymas rozniósł się po całej go twarzy. – Martwi, a do tego jeszcze debile. Tak to nie działa. Jestem profesjonalistą i też wiem, co robię. W zasadzie, zrobiłbym to znów. Myślicie, że tylko wy tacy jesteście, co wierzycie w ideologię, wartości, idee?

– Chwilę temu powiedział Pan, że nie wierzy ani w winę, ani w ból, co daje mi prawo myśleć, że nie wierzy prawie w nic, – wrzasnął Sampedro. – Tylko może trochę w śmierć. To Pan powiedział, nie ja. A teraz gada Pan o ideach i wartościach.

– Nie pobije mnie Pan, Panie Sampedro, w batalii dialektycznej. Ja nie jestem łatwym łupem. Mógł Pan wybrać pacana, jakim jest generał Pozzi lub pułkownik Estévez! Z nimi możecie grać w tę grę aż wam się znudzi, jak najgorszy kot z najlepszą myszą. Ale ze mną nie. Ja czytam, ja się uczę. Wojna, którą przeciwko wam prowadzę, jest czymś większym, niż tylko obrona interesów grup gospodarczych. To jest krucjata, Sampedro, i Pan się ze mną rady nie da.

Sampedro spojrzał na swoich wspólników, pokazując im, że wszystko idzie według planu. Ale tu głoś wziął Zeliński.

– Nie wyobraża sobie Pan, co Pana czeka.

Iribarren spojrzał na Zelińskiego wzrokiem ostrym jak kosa.

– Zamierzam się raz na zawsze obudzić, taką mam nadzieję, żebyście zniknęli z mojej drogi. Zamierzam przejść przez ten cholerny park i wrócić do domu, zostać z moją rodziną, zjeść kolację, trochę poczytać przed pójściem spać. Zazdrościcie mi tego? Ja to mam, a wy to straciliście. Wygrałem. Wygrałem, kurwa! – Pułkownik zakrył twarz dłonią, tak jakby chciał ściągnąć z twarzy maskę: ścisnął wierzchołek nosa dwoma palcami i wstrząsnął głową po stronach. Trzask chrząstek zabrzmiał glośno w spokoju ciepłej nocy.

 

– Nie, Panie pułkowniku, – rzekł Sampedro, – partia jest wciąż grana, i to my mamy dobre szanse.

Nie anonsując swojego posunięcia, Iribarren ruszył z siłą na pierwszy rząd martwych. Lecz nie zdążył zaskoczyć ich swoją szybkością. Martwi odeszli w bok, pułkownik potknął się i przewrócił się w krzaki. Usłyszał krótki wybuch powstrzymywanego śmiechu.

– Daremnie stara się Pan dowieść, iż jesteśmy zjawami – rzekł Zeliński. – Nie o to chodzi, Panie Iribarrenie.

Iribarren wstał i pomaszerował prosto do domu, nie rozglądając się za siebie. Był pewien, że pozostawia za plecami pozbawione krwi i kości resztki snu, ale nie chciał dawać przyjemności tym podłym martwiakom.

 

Sprawa traciła się na ważności w miarę tego, jak Iribarren zbliżał się do domu. Wiedział, że codzienność, znajome przedmioty, które stoją tam, gdzie trzeba, przegonią ostatnie reszty halucynacji. A jeśli to nie była halucynacja? To było jedyne możliwe wyjaśnienie. Ogarnął go spokój: wiedział, co na niego czeka. Przypominał sobie każdy szczegół z nadzwyczajną dokładnością, i samo układanie tej listy inwentaryzacyjnej napełniało go swego rodzaju psychiczną mocą. Ogród, pies, grill, na którym smażył mięso, drzewo pomarańczowe, skrzynia z bronią. Wszystkie te rzeczy przywracały go do rzeczywistości. Z tego powodu był pewien, że to, co przeżył, było koszmarem lub niepożądanym skutkiem jakiegoś zajścia, którego przyczyna jeszcze się znajdzie. Pomyślał o Lucii, która pewnie już się wkurza spóźnieniem, bo przecież jedzenie trzeba jeszcze raz podgrzać; o Marcie, która ociera oczy w uporczywej walce ze snem; o Gonzalu, zawsze niecierpliwym, ale dyscyplinowanym, posłusznym ojcowskim nakazom na tyle, że nie wychodził nawet na spotkanie z przyjaciółmi nie powiedziawszy wcześniej “dzień dobry tato” i nie wymieniwszy parę słów. To, co dobrze jest ustawione, będzie trwało zawsze, powiedział sobie.

Kiedy już zobaczył swój dom, przeszły go dreszcze. Światła były zgaszone, tak jakby nikogo w środku nie było. To niesprawiedliwe: pomiędzy życiem poprzednim a wiecznym, które miało nastąpić po tym teraźniejszym, nie było nic poza wydarzeniami przewidywalnymi, prostymi, osobiście przecież się postarał, aby tak było. Mrugnął – i światła się zapaliły, tak jak wcześniej w parku zapaliły się wszystkie światła jednocześnie. Czy jakiś niezdolny operator krył się w cieniu wierzb, niezdarny pracownik, który co chwila się rozprasza i zapomina, że trzeba coś włączyć? Iribarren szybko się ocknął i pewnym krokiem przeszedł ostatnie metry. Szczekanie dalmatyńczyka Bismarcka, które jeszcze z dala usłyszał, zamknęło krąg niewidzialnych znaków. Pozwolił psu skakać na siebie, póki otwierał furtkę; potem odepchnął go jednym ruchem ręki. Wstawił klucz w zamek drewnianych drzwi z pewnością lamy i nie mogąc się oprzeć zawołał:

– Lucio, jestem w domu!

W odpowiedzi dostał osobliwą ciszę. Nie była to pełna albo brutalna cisza, lecz cisza dziwna, zrobiona z malusieńkich cząstek dźwięku. Nakładały się nawzajem odgłosy zabawek w piaskownicy, dźwięki rzucane przez salę niezdarną ręką, dziwne, głuche hałasy. W końcu zrozumiał: takie odgłosy wydają aktorzy, przebierając się w kulisach, gdy jeden akt się skończył i zaczyna się drugi. Powtórzył: jeden akt się skończył i zaczyna się drugi. Usłyszał szept zagubionych, niewiernych myśli, i imiona stały mu się w gardle gulą. Lucia. Martita. Gonzalo. Chciał ich zawołać i nie potrafił.

– Jestem – wydał z siebie szorstki głos. Półmrok kuchni wypluł ku niemu kobietę. Podeszła wycierając ręce, włócząc nogi, dysząc. Była to Rosa Naranjo.

– Co Pani robi w moim domu? – powiedział Iribarren, lub w każdym razie prawie powiedział, słowa bowiem wysuszyły mu się w podniebieniu i w dziąsłach, zanim dotarły do warg. Ale kobieta potrafiła rozszyfrować ten jęk.

– Co robię w swoim domu? – odparła. – Gotuję dla Pana, który lada chwila przyjdzie.

– Gdzie jest Lucia?

– Kto to Lucia?

– Gdzie są dzieci?

– Tu jestem – rzekła dziewczynka, którą Rosa trzymała w parku za rękę. Iribarren po raz pierwszy spojrzał na nią. Miała śniadą cerę, oczy jej biegały. W ogóle nie była podobna do Marty. Ale na tym dziewczynka nie poprzestała: – Marcelo nie chce się ze mną podzielić.

Marcelo. Podzielić. Niemożliwe. Jak oni to zrobili? Gdzie są te prawdziwe? Lucia. Martita. Gonzalo.

– Jest twój tata, – powiedziała kobieta. – Jak zawsze, przyszedł bez zapowiedzi.

– Tata? – Iribarren wiercił głową patrząc na ściany, jakby jego ojciec miał mieć z tym coś wspólnego.

– Jest w pokoiku, gra z Marcelo w szachy.

Iribarren postanowił działać bez preludium. Ruszył prosto na drzwi i tym swoim ruchem potrącił szachownicę i figury. Znajdowali się tam Zeliński i Odłamek.

– Po co te nerwy? – powiedział staruszek. – Coś nie gra?

– Czy coś nie gra? – Iribarren głupio patrzył na skoczków, które jakimś dziwnym trafem spadły całą czwórką na białą tapetę. – Skurwysyny! Śmiecie!

– Jorge, co się z tobą dzieje? Boję się – zawołał Zeliński. – Marcelo, twój ojciec…

– Zwariował? – Marcelo pokręcił głową. – Nie, nie zwariował. Trochę jest przerażony tym, co go w parku spotkało, mam rację, tato?

– Nic mnie w parku nie spotkało. Co mogłoby mnie spotkać? – Iribarren podszedł ostrożnie i niespodziewanie wyciągnął ręce. Sam się zaskoczył, gdy palce objęli szyję staruszka i objęły ją stalowym pierścionkiem. Na zewnątrz zaszczekał Bismarck.

– Co… ty… wyprawiasz? – wyjąkał staruszek. Marcelo rozpiął bez trudu palce Iribarrena, głównie dlatego, że zaskoczenie pozbawiło pułkownika woli. Twarde mięso. Chrząstki o charakterystycznej konsystencji i szorstki zarost z tyłu głowy. Lodowata macka koszmaru, który trwa zbyt długo.

– Co z nimi zrobiliście?

– Z kim? – Marcelo miał spokojny głos. Był o kilka lat starszy od Gonzala, masywniejszy też, i miał zimną krew. Poradziłby sobie z jego synem w minutę osiem.

– To co, idziecie jeść czy nie? – znów zawołała tubalnym głosem Rosa Naranjo. – Dziecko umiera z głodu.

– Nie ma was, – po raz któryś powtórzył Iribarren. Ale po wymówieniu tych słów opuścił ręce. Nie da się nic już zrobić. – Dobra, – powiedział. – Wygraliście. Chcecie, żebym powiedział? No dobra, to macie. Jestem śmieciem, zabójcą. Przepraszam was pokornie za wszystko, co wam zrobiłem, za męki, który wam uczyniłem, i za to, że was zabiłem. Wystarczy? A teraz zwróćcie mnie moją rodzinę! – Nie brzmiał przekonująco, ale nic lepszego nie wymyślił. Broń była daleko, a i tak by nic nie pomogła, wiedział o tym. Było już na wszystko za późno.

Oszuści, odmieńcy, podróbki, wymyśleni poruszali się tak, jakby uczyli się tańcować będąc w windzie: mierzyli ruchy, nie śledzili własnych poruszeń.

– Nie istniejemy? – Teraz mówił Zeliński. – Ile jeszcze jest ci potrzebne, żebyś przyjął rzeczywistość taką, jaka jest, a nie taką, jakby ciebie się chciało? Rodzina? My jesteśmy twoją rodziną, jedyną rodziną, którą możesz mieć. Nie żal się, nauczysz się z nami mieszkać.

– Nie ma was, – załkał Iribarren. – Ja was zabiłem. Zabiłem Bernala prądem. Każdego z was. Czy mam to napisać na papierze? Tego ode mnie żądacie? Chcecie, żebym poszedł do prasy, na telewizję, żebym się zgodził na reportaże? Dobra, zrobię to. Czego jeszcze żądacie ode mnie?

– Znów ten teatr pokutowania? – Rosa była widocznie zdenerwowana. – Póki co raz na tydzień, wkrótce będzie codziennie.

– Mamo, co się dzieje z tatą? – zapytała dziewczynka, która nie była Martitą.

Iribarren podniósł głowę i odnalazł trochę pewności siebie:

– Jacyście zdolni. Jacyście sprytni. Czyli tylko na taką rodzinę zasługuję. Nie pomyślałem wcześniej, że aż tak możecie być bystrzy.

– Czy my koniec końców zjemy? – zapytała niecierpliwie Rosa.

– Nie, ja jeść nie będę – oznajmił Iribarren. – Inne mam sprawy.

– Co teraz?

– Możecie bawić się w co chcecie, – pułkownik wydawał się podłączony do jakiejś sieci, która działała w trybie awaryjnym. Odwrócił się do wszystkich plecami i wyszedł z pokoju, wyszedł z domu. Nikt mu nie przeszkadzał, kiedy wsiadał do samochodu, nikt mu nie przeszkadzał, kiedy jechał do dowództwa. To nie był dobry czas, żeby mieszać innym w głowie, ale wymagały tego obecne warunki.

Prowadził jak opętany. Nie zwracał uwagi na czerwone światła i dojechał w dziesięć minut. Bramę otworzono po okrzykach, opony zadruzgotały po żwirze. Nie wyłączył silnika ani nie zamknął drzwi. Przeskoczył trzy stopnie i dysząc stanął w drzwiach Pozziego.

 

– Jakiś problem, panie pułkowniku? Źle się pan czuje? – Sampedro wyjął papierosa z wewnętrznej kieszeni kurtki lotniczej i zapalił tą samą ręką, ruchem, który Iribarrenowi nie wydał się ani magicznym, ani nienaturalnym. Spojrzał w oczy niskiemu mężczyźnie o śniadej cerze i kręcących się włosach, ubranemu w kurtkę lotniczą, brezentowe spodnie i skórzane buty. I zrozumiał, że teraz po raz pierwszy krąg się zamknął ostatecznie i że w całym wszechświecie nie ma żadnej siły, która mogłaby ten krąg rozbić i jego uwolnić.

Título original: "El círculo se cierra"

Traducción al polaco: Vladimir Koultyguine

МАТРЁШКИ

Неровной походкой ко мне подошёл приземистый человек с маленькими дрожащими ладонями. С минуту он просто молча стоял, как актёр на съёмочной площадке, который забыл свою реплику. Непросто нам будет найти общий язык, это я понял сразу. В полчетвёртого ночи я глупостей себе не позволяю.

-          Странно, - сказал он наконец. – Вы мне снились.

-          Шутить изволите, - ответил я, закуривая сигарету.

-          Я знаю, что это мучит вас, - не отставал человечек. Затем он снова погрузился в мрачное молчание.

-          Я делаю это ради денег, - я следил за мыслями девушки, которая облокотилась на перила балкона в соседнем здании.

-          Я могу профинансировать вас, - заявил человечек. – Деньги для меня не проблема, называйте любую сумму. Они платят за всё, главное, чтобы материал качественный. – У его слов был мощный посыл: он желал, жаждал, чтобы я сам его раскрыл; однако прочесть этого человека мне не удавалось.

Девушка на балконе на несколько мгновений остановила свой взгляд на нас. Ей было не больше двадцати, она была худая блондинка с немного раскосыми и, кажется, зелёными глазами. Да, я читаю мысли, но зрение у меня не телескопическое. Люди ведь не думают постоянно о цвете собственных глаз.

-          Чего вы от меня хотите? У вас есть какой-то план или вы импровизируете?

-          Я рассматриваю все возможности, - он слушал не меня, а только заготовленную речь. – Никогда не знаешь, куда в конце концов тебя это приведёт. Так или иначе, платят хорошо.

-          В любом случае, она пойдёт с нами, - я кивнул на девушку с балкона.

-          Зачем? – человечек на неё даже не взглянул.

-          Её способности дополняют мои, - соврал я. – Я не могу действовать без неё.

-          Боже мой! – воскликнул мой собеседник. – Это же нас целая толпа будет, зачем так? Вы только что её нашли.

-          Не толпа, а всего лишь трое, - поправил я.

-          Она знает?

-          Нет; то есть да: сейчас знает.

-          Какая у неё способность?

-          Она блокировщик поля. С ней меня никто не сможет найти и нейтрализовать в радиусе двенадцати-пятнадцати метров.

-          Вы обычный телепат. Похоже, вы мне не подходите. У меня тысячи таких, как вы.

Я сделал длинную затяжку и язвительно ответил:

-          Вы должны были это учесть. Нанимаете меня или нет? Вы сами сказали, что я вам снился.

-          Да, я готов. Десять тысяч пойдёт?

-          Десять тысяч каждому. Она с нами – или сделки не состоится.

Нравилось нам или нет, но эта война касалась всех. Дела делались именно таким образом. Такие типы, как этот человечек, обходили по ночам города и веси, собирая потенциальных ополченцев. Мы не знали даже, сколько сторон вообще участвует в боевых действиях. На девушку я уверенно указал пальцем, потому что был убеждён, что она и двери своей нам не откроет.

-          Есть более подходящий вариант, - сказал человечек. – Она нам не нужна. В моей команде не хватает только обычного телепата, - тут я стал думать, как убедить его. Я уже начал считать преимущества, которые могла бы принести такая напарница.

-          Хорошо. Вы сказали, что деньги не проблема, а теперь ведёте себя как обычный торгаш. Десять тысяч – и я беру над ней шефство.

-          Вот это уже интересно, попытка не пытка.

Ну вот! «Деньги для меня не проблема, называйте любую сумму». Все они одинаковые и с каждым днём всё больше и больше похожи на нас.

Он направился к дому, остановился под её балконом. Девушка, наверное, из любопытства, свесилась через перила; этого было достаточно. Человечек вынул из внутреннего кармана пиджака небольшой цилиндр, из которого вырвалось с полдюжины тонких, как нити, лучей. Этим неводом он полностью обездвижил девушку, поднял её на пару метров вверх, а затем резко опустил, как если бы она была застрявшим в ветвях дерева воздушным шариком.

-          Зачем так грубо? – воскликнул я.

-          Скорее, резко, - поправил он. – Более действенные методы мне неизвестны.

Я посмотрел на девушку, задержав взгляд на светлых волосах и чувственных губах, и ощутил внутри себя шевеление давно подавляемых желаний; однако сразу нашёл в себе силы понять, что сейчас не место и не время, чтобы давать им волю.

-          Сейчас не время для сексуальных упражнений, - сказал человечек, как будто прочёл мои мысли.

-          Кто вообще здесь телепат? – отрубил я. А девушка, которая отнеслась к произошедшему по-философски, указала на свои путы, которые не давали ей встать на ноги.

-          Раствори сеть, - потребовала она. Впервые я услышал её голос и тут же влюбился. Она была само совершенство.

Человечек смиренно выполнил приказ. Он обратил полярность поля, и нити то ли растворились в воздухе, то ли вернулись в цилиндр – я уж не знаток, как всё это работает.

-          Нас наняли, - пояснил я.

-          Нас наняли? – повторила она за мной. – Война войной, конечно, но хорошо бы хоть что-то понимать. Хотя бы скажите, как вас зовут. Раз уж идём на смерть... не хотелось бы умирать в компании незнакомых людей. Меня зовут Рита.

-          В телепатических войнах нет смерти, - сказал человечек. – Максимум – вы потеряете свои способности.

-          Меня зовут Цюрих, - сказал я.

-          Цюрих? Кликуха, что ли? – сказала Рита.

-          Меня зовут Джоэл Грин, - сказал человечек. – А его действительно зовут Цюрих, это его настоящее имя.

-          Но вас-то зовут не Джоэл Грин, - заметил я. – Где вы взяли это имя? Из книжки? «Убик»?

-          Парня в «Убике» звали Джо Чип, - поправила Рита, стряхнув воображаемую пыль с рукава пальто. – Ну что, когда начнём?

Джоэл Грин (его настоящее имя – Жозуэ ди Кампус-и-Оливейра, он родился в Куритибе от союза немки и португальца) привёл нас в высоченное здание, в нём было больше тридцати этажей. Свет, горевший почти на всех из них, говорил о том, что несмотря на поздний час, война продолжалась. Охранники за широкой полуокружностью стойки насторожились, поняв, что обычные процедуры по определению личностей непрошеных гостей не срабатывают. Внешность Грина была им знакома, но при работе с телепатами это не даёт никакой гарантии: внешность можно подправить хирургическим путём, с помощью зеркал, индукции... Охранники почуяли подвох. Они были простыми нюхачами второго уровня, способными проверить личность, но не имевшими никакой возможности пробиться сквозь антиполе, активность которого поддерживала Рита. Мы спокойно ждали. Через несколько секунд мы поняли, что Грину удалось подобрать несколько надёжных маск-паролей: охранники выдавили по глупой улыбке и пропустили нас.

На сверхскоростном лифте мы поднялись на двадцать восьмой этаж. Вокруг нас находились десятки коробок по два кубических метра объёмом, в которых сидели операторы, вперившие свой взгляд в виртуальные поля сражений. В глазах их было видно осуждение. Антиполе – оно, может быть, и антиполе, но Рита обладала всеми недостатками склонных к эмпатии людей. Её раздражала симметрия коробок, в которых были заключены все эти способности; а она ведь даже не пожаловалась на агрессивные методы найма со стороны Грина.

-          Пересменка каждые два часа, - сказал Грин, опережая вопросы Риты. Может быть, когда-нибудь я смогу понять, почему она с таким недоверием относится к кубическим рабочим местам.

-          Кто отвечает за операции? – спросила она. Этот вопрос говорил о том, что она знает уставы, чего я никак не ожидал, когда впервые увидел её на балконе. Рита села в кресло. С этого места ей были видно пятеро прекогниторов, обсуждавших наиболее точную интерпретацию одного из сюжетов. Каждый из пятерых посылал цветную нить, которая давала определённую конфигурацию в зависимости от порядка входа и расположения узлов на крестообразных соединениях. Расхождение во мнениях было связано с тем, что не было ни одного совпадения.

-          Не обращайте внимания, —сказал Грин. Увидев, что я едва сдерживаюсь, чтобы не съязвить, он привёл забавный аргумент, который должен был меня подбодрить: - Мы выигрываем.

Мы с самого начала войны знали, что враждуют стороны неземного происхождения, которые просто нуждались в свежем пушечном мясе, которого на Земле было вдоволь. Разведав, что Земля талантами полнится, они высадились у нас со всей помпой. Посольства. Обмен. Путь к полностью открытому, неограниченному знанию. Взаимодоверие, симпатия. О войне ни слова; они казались мирными, как ламы.

-          Ну что, начинаем? – нетерпеливость Риты прервала нить моих внутренних размышлений.

-          Это не так просто, - вздохнул Грин и посмотрел на часы: – Когда через сорок пять минут будет пересменка, я проведу консилиум прекогниторов, чтобы определить, насколько вы подходите команде.

Этот комментарий рассердил Риту. А я об этом знал с самого начала.

-          Примут нас или нет, - сказала Рита, - а мы в деле. Мы с Цюрихом будем работать как независимая команда. Наймём людей со способностями, чтобы отвоевать Землю. А вы, Грин, нам в этом поможете.

-          Вы с ума сошли! Это невозможно. Я работаю на них, а не на себя.

-          Может, кофе? – спросил я, чтобы разрядить обстановку. По запаху (а не метапсихическим чутьём) я определил, что кто-то в помещении начал его делать.

-          Не откажусь, - согласилась Рита. – Пятиминутка перемирия.

Грин остановился напротив Риты, как будто сожалея о своём обмане. Проработка стратегии в такой войне, как эта, - задача не для любителей. А Грин казался любителем. Меня немного напрягало то, как он импровизировал во время нашего марш-броска, в большинстве случаев не имея никакого реального представления о положении вещей. Мы все разом подскочили, когда с одного из рабочих мест донёсся визг.

-          Мы потеряли башню, - прошептал я.

-          Не шутите с такими вещами, - сказала Рита. – Людям нелегко.

-          Сеньорита, - сказал вежливо Грин, - мне представляется, что я ошибался в отношении вас. Вам бы писать романтические поэмы или работать в швейной мастерской, - Рите на миг захотелось обладать активной способностью, чем-то вроде телекинеза, чтобы сорвать лопасти вентилятора и направить их на шею Грина. Никакой вины она не чувствовала: было совершенно очевидно, что под маской Грина находилось существо без эмоций и без лица. Это чудовище взяло контроль над телом, чтобы иметь возможность манипулировать им и с помощью него вербовать на войну людей со способностями. Я приблизился на шаг и впервые увидел существо, жившее внутри Грина – оно было похоже на грушу жёлчного цвета с четырьмя симметричными отверстиями, напоминающими круглые рты с морщинистыми краями; эта картина доказывала, что организмы после сотен тысяч лет эволюции стремятся к простой и функциональной структуре.

-          Оставьте её в покое! – воскликнул я, наконец прорвавшись через одолевавшую меня апатию.

-          Ей лучше уйти, - твердил Грин, - я ошибся, признаю это.

-          Нет, вы не ошиблись, господин чудовище из космоса, - сказала Рита. И это были её последние слова. Невидимая рука, которая, несомненно, принадлежала кому-то из окружавших нас талантов, схватила её крепко за горло, тем самым выводя из боя. В первый раз за вечер я начал подозревать, что моё согласие могло быть ошибочным или по крайней мере поспешным. Было очевидно, что эта банда намерена воспользоваться моей необычной способностью, замаскированной под простую телепатию, но это меня волновало меньше всего; то, как они обошлись с девушкой, было недопустимо.

Прозвенел звонок. Толпа свежих талантов подошла к рабочим местам и начала принимать смену, ожидая, когда предыдущая завершит начатые дела. Обычная картина, которую можно наблюдать в любом офисе. Были, правда, и необычно выглядевшие мутанты, но в основном простой люд. Отличие состояло в экстазе, наблюдавшемся на некоторых лицах, и в усталости, которая давала о себе знать в движениях, осанке и мимике.

-          Они точно смогут нас подключить? Все как варёные, - я посмотрел на Грина, который безучастно наблюдал за талантами, как будто они были гурьбой инопланетян. – Войне нужны свежие солдаты, но солдаты должны быть опытными.

-          Боже ж ты мой! – очнувшись, воскликнула Рита. – Почему они такие апатичные и обморочные? – Грин удивлённо посмотрел на девушку. Он думал, что она всё ещё лежит без сознания или дрожит от страха в каком-нибудь углу. Ан нет – вот она, во всей готовности к бою.

-          Сеньорита, чёрт бы вас побрал! – Грин явно был не в настроении. Может, он обнаружил какую-то угрозу себе и своему положению. Я попытался опередить его движение, но опередил меня он. Остановив мой ментальный выпад, он одним ударом в челюсть вернул Риту в бессознательное состояние.

-          Так мы ни к чему не придём. Вы настояли на том, чтобы мы взяли её с собой. А теперь вам мешает её самостоятельность, - хотя я и не успел понять, кто был с нами, а кто против в этой войне. Да и не Грин настаивал на Рите, а как раз я. Впрочем, я был настолько растерян, что не мог бы в тот миг вспомнить, в чём состоит моя особая способность.

Один из поднявшихся, высокий, как тополь, парень, склонился над Ритой, пытаясь вернуть её к жизни. Может быть, он не заметил удара и потому считал, что Риту, как это обычно бывает, нокаутировла психическая атака. Парень был ситуационным эмпатиком: его особая способность включалась в пограничных случаях, а именно таким случаем была Рита, хотя он и не удостоверился, что она на его стороне. Грин отнёс его к телекинетикам или паник-индукторам и потому предусмотрительно отошёл, прислонив свою внешнюю оболочку к стене. Внутреннее тело его жалко дрожало: всё-таки внутри он был трусом, кем бы он ни был. Эмпатик не обратил на него никакого внимания. Он вытащил из кармана пачку пластмассовых карт и разложил её вокруг ритиной головы. На картах были изображения стихийных бедствий или воображаемых пейзажей из мира пришельцев. Приход инопланетян вызвал к жизни угрюмый культ фантастического, сходный с тем, что существовал во второй и третьей четвертях двадцатого века.

-          Помоги мне, - сказал он мне. – Держи эту свинью, пока она снова не напала на Риту.

-          Это не свинья, внутри у него что-то иное. Вы не думаете, что мы с ним на одной стороне? – сбивчиво выдал я.

-          На одной стороне? Эти звери меняют лагеря с такой же лёгкостью, как и тела, - и затем он, немного помешкав, спросил меня: - Вы заглянули к нему внутрь. И что же там?

-          Зелёная груша с четырьмя ртами.

-          Скап. Странно. Это четвёртая должность Братства, что-то вроде сержанта-вербовщика. Он вас завербовал?

-          Пару часов назад, - признался я.

По мере освобождения рабочих мест во время пересменки операторы подходили к неподвижному телу Риты. Они устанавливали всевозможные связи и петли и удивлялись истории, которая текла из её разума. Я не знал, сколько длится эта часть цикла. Всевозможных суперспособностей набежало уже с дюжину: телепаты, преконгиторы, эмпатики, телекинетики, индукторы. Грин же, скрючившийся в неестественном положении, как будто потерял контроль над ситуацией – вероятно, в результате совместных действий блокаторов и депрессоров. Я не понимал, почему все единым фронтом выступают против Грина. В конце концов, он был из их лагеря, а Рита, напротив, была совершенно незнакомым человеком.

-          Не получается, - наконец сказал эмпатик, собирая карты.

-          Она ликвидирована, - заявил один из прекогниторов, - ей осталось пять-шесть минут жизни.

Я был ошеломлён. Что за игру вёл Грин – или овладевшая им сущность? Какой была наша роль во всём этом? Если слова прекогнитора были верны, это значило, что Рита умрёт просто так, даже не приняв участия в бою, по капризной воле офицера низшего ранга.

-          В случае необходимости, - сказал эмпатик, - мы имеем полномочия и возможности сместить и даже уничтожить вербовщика. Вы и не представляете, сколько сражений разворачиваются одновременно вот в это самое мгновение.

А затем я увидел невероятное. Двое одарённых встали напротив Грина. Не прикасаясь к нему, они начали некое действие, направленное – в этом не оставалось никаких сомнений – на него. Внешнее тело скапа два-три раза как будто моргнуло, а затем распалось. Части – независимые модули того, что только что было Грином, – бесшумно упали на пол.  Оставшееся без конечностей и головы туловище всё яснее принимало форму груши, которая была у него внутри.

Эмпатик встал напротив меня, так что я совсем не видел Грина, и протянул мне руку:

-          Я Бургеньо.

-          Цюрих, - ответил я. – Что вы делаете?

-          Разрежем его напополам, вдоль экватора. Скап, прячущийся в груше, - это худший из хищников Вселенной. Вы знаете, что означает выражение «троянский конь»?

-          Нет.

-          Вы прочитали сознание груши, но задолго до этого её съел скап, как какая-нибудь личинка – проел себе путь внутри неё. От груши осталась только кожура.

-          Он же мог защищаться, – я не мог понять, почему таким слабым оказался первый пришелец. Это случилось во время вербовки, когда Грин опутал Риту на балконе и отвёл нас в Главное здание.

-          Он не знал, что это случится, пока не стало слишком поздно. А нам нельзя было вмешаться: это очень ответственная часть сражения. Мы всей сменой выстраивали термический барьер. Двое наших погибли - вы  могли услышать крики.

Сложно было это принять. Я не мог понять смысл их пассов. Но и допытываться о нём у Бургеньо я не стал. Какая-то была в нём гнильца, а его движения внушали мне отвращение. Поэтому я не удивился, когда он, опередив мою вибрацию, открылся настежь, выставляя передо мной всю свою беззащитность, давая понять, что моя способность вытрясет его, как старый пыльный ковёр. Я готов спорить, что, реши я атаковать, ни пылинки бы с него не упало.

После этого жеста Бургеньо одновременно произошло несколько событий, которые я вынужден пересказать последовательно. Полученная информация проливала свет на обстоятельства, предшествовавшие нашей с Ритой вербовке. Грин заметил сгенерированное девушкой антиполе, а меня использовал только для того, чтобы скрыть свой интерес к ней. Таких, как я, или таких, за кого я себя выдавал, у него были сотни. Но в его команде не было генератора антиполя, а без него нейтрализовать скапов почти невозможно. Очень путаное объяснение. Зачем Грину нейтрализовать скапов, если он сам один из них? Возможно, внутри скапа, который спрятался в груше, скрывавшейся под грудной клеткой Грина, находился галак или представитель другого неизвестного вида. Война расползалась, как чернильное пятно, и любому энтузиасту с психоспособностью, где бы во Вселенной он ни находился, нашлось бы место на поле боя.

Пока Бургеньо засыпал меня скороговоркой туманных данных, его люди вскрыли то, что оставалось от Грина. Разрезав грушу напополам, они вытащили из неё чёрного ежа, который, оказавшись на свободе, начал бешено вращаться. Так вот как на самом деле выглядел скап. Теперь я понял, как они запутывали моё восприятие и почему я, кроме груши, ничего не видел: туловище скапа покрыто стерильной плёнкой, резистентной к психическому чтению третьего уровня. Не ожидая такого быстрого раскрытия, скап сошёл с ума, если это выражение применимо к его морфологии.

Увидев ежа, бешено скачущего через пол от стены к стене, как мяч для сквоша, я посмотрел на Бургеньо:

-          Что он пытается сделать?

-          Скап-то? Выйти из оболочки, я так думаю. Бернардо сломает её, как гнилой зуб. А вот и Бернардо, - индуктор, на которого показал Бургеньо, потирал руки, как если бы они были испачканы глиной. – Если бы всё всегда было так просто.

Как началось третье одновременное событие, я не видел: оно происходило вне моего поля зрения. Я понял, что что-то не так, когда разум Бургеньо замкнулся для меня полностью. Рита пришла в сознание, и телепатического антиполя, исходившего от неё, хватало на прикрытие всех присутствующих. Только скапу, который был, по-видимому, слепым и глухим, удалось передать через эту стену ясное послание – послание, предназначавшееся только мне.

-          Они лгут, - сообщал скап. – Я на твоей стороне. Он враги.

То, что последовало за этим, одним словом не опишешь: тягуче, тревожно – всё равно что упасть с высоты в чан, полный мёда. Он потерял способность ориентироваться в лабиринте слепых глаз, которые не глядя смотрели на него. И ещё три слова: липко, медленно, мерзко. Он было обратился за помощью к Рите, одновременно удивляясь и радуясь тому, что девушка приступила к решительным действиям, несмотря на предрекаемую ей печальную участь. Но Рита исчезла, как будто её поглотило болото психоспособностей, носители которых теперь беспорядочно сновали между своими рабочими местами, сменяя друг друга или просто натыкаясь, как полицейские из Кистоуна из старинных немых фильмов. Бургеньо, уткнув руки в боки и не обращая внимания на царившую вокруг неразбериху, казалось, пытался вызвать скапа на поединок.

-          Он просто паникует, – сказал он. – Это не может быть его обычным состоянием. Скоро ему станет лучше, и он снова примется за свои фокусы.

-          А вам откуда знать? – заволновался я. – Он ведь не человек. Вы хотите воспользоваться его замешательством?

-          Заткнитесь, Цюрих! Вы чужой на нашей войне, не знаете уставы. Вы даже не участвовали в ней, так что дверь перед вами открыта. Отстаньте.

Почти сдавшись, я сел на стул. Внезапно из ниоткуда появилась Рита и села рядом со мной. Она положила мне руку на колено и сжала его. Сигнал был мощным, как электрический разряд, но её мозг всё ещё оставался большим пятном шума.

-          Не могу тебя проесть, – прошептал я.

-          Попробуй не открывать рот, - ответила она.

-          Кто они? – улыбнулся я.

-          Они Пермы, с одной планеты, у которой нет солнца. Необычно, да? Планета, которая носится от одной системы к другой. Способности у них низкого уровня, но используют они их мастерски. Они сами вмешались в войну скапов с галаками, никто их не звал…

-          - Нет, нет! – воскликнул я бесшумно. Звук крика шёпотом похож на звук мысли в подводном гроте. Происходило что-то непонятное, и меня охватило дурное предчувствие. – А если поточнее?

-          Тебе не понравится.

-          Ну тогда давай я. Грин завербовал меня за деньги, десять тысяч. Я сказал, что без тебя сделки не будет.

-          Очень мило с твоей стороны! – Рита посмотрела на меня как на последнего идиота. – Поздравляю – ты ничего не понял. Ты – голевой пас, твоя задача – просто находиться в нужное время в нужном месте. А потом удар с правильного угла – и миссия выполнена. Твоя дальнейшая судьба никого уже не волнует.

-          Чёрт подери! – воскликнул я уже громко; впрочем, в офисе уже никого не было. Пока мы говорили, какая-то волшебная сила очистила все следы психиков-людей и психиков-пришельцев, которыми ещё недавно кишел этаж. Рита внимательно смотрела на меня.

-          Ты понял меня? Ты не дойдёшь до конца пути.

-          Да, я понял. Я не об этом. Почему я не могу тебя прочесть? Я соврал, когда говорил о своей способности: моему проникновению нет предела.

-          Я – это другое дело, – сухо сказала Рита.

-          Другое дело? Ты о чём? Много ещё такого, о чём я не знаю?

В ответ Рита молча показывает свой настоящий облик: теперь передо мной уже не девушку, а бутон тюльпана с лепестками, сложенными, как стальные листы. Не в силах пошевелиться, я наблюдаю, как по их гладкой поверхности проходит медленная, неровная пульсация, превращаясь в беспокойно растущую дрожь. Вот цветок раскрылся; внутри него расположились сложные микроскопические системы, искусственные органы высочайшего качества и точности. У меня кружится голова, как будто я падаю с большой высоты. Её тычинки – антенны, настроенные на приём сигналов от высшей сущности, рождённой на планете, что вращается вокруг иной звезды, не Солнца; сейчас эта сущность зависла на расстоянии десяти тысяч километров от Земли и внимательно следит за нашими передвижениями. Тюльпан-Рита принимает триллион терабайтов информации за одну наносекунду. Эти сжатые данные включают в себя информацию о происхождении, природе и цели существования Вселенной; на её расшифровку ушли бы эоны лет, но сущность жалеет нас и подаёт нам эти сведения в сжатом виде. Она сообщает, что у Вселенной нет цели, она появилась случайно. Вселенная циклична, сообщает нам сущность. Она говорит, что размеры Вселенной обновляются, переплетаются, дополняются, составляя последовательный континуум, в котором понятия начала и конца, «внутри» и «снаружи», прошедшего, настоящего и будущего лишены смысла. Это всё? Нет, не всё. Существа, населяющие Вселенную, являются побочными образованиями пространства и времени, они – случайности, существование которых не имеет ни цели, ни причины. А эта война? Она бессмысленна, как любая война, как все индивидуальные или коллективные действия существ, которыми кишит Вселенная. Скапы, люди, галаки, пермы. Действия, страсти, жизни, смерти триллионов видов не имеют никакого значения для Вселенной – или, если угодно, Бога в последней инстанции. Затем сущность замолкает. Не потому, что ей нужно время – она просто сжалилась над нами и потому сделала паузу, прежде чем перейти к следующему этапу.

Тычинки превращаются в щипцы. Быстро и ловко они хватают меня, обездвиживают, переносят к венчику, который тут же закрывается. Одна из тычинок теперь преображается ещё раз: теперь это скальпель. Щипцами я перемещён в нужное положение, и скальпель скользит по моему животу, рисуя идеальный контур вдоль поясницы, по бокам очерчивая спину и завершая линию на пупе. Четыре тычинки – на этот раз огромные челюсти – держат меня за конечности, ещё две – за шею. Тянут меня в противоположные стороны, разделяя надвое. Впервые появляется на свет тороидальная фигура, фиолетовый пончик с красными пятнами. Это кок-ди. Это знание передаёт мне высшая сущность. Невероятно! Во мне жил кок-ди, кок-ди управлял моими действиями, манипулировал. Теперь, разделённый надвое скальпелем высшей сущности, но не лишённый способности воспринимать окружающий мир, я наблюдаю за вторым этапом процедуры. Тычинки преображаются ещё раз, приобретая форму инструментов, наилучшим образом подходящих для работы со строением кок-ди. Хомуты, кувалды, резцы, клинья, долото. Что будет дальше, уже понятно. Кто этот прячущийся оператор, утопленный в глубинах кок-ди? Уж не сама ли высшая сущность? Нет, глупостей позволять себе не стоит. Внутри кок-ди находится морщинистая чёрная жемчужина, этакая горошина, поглощающая окружающий свет. Она называет себя Фребером.

-          Это не последний, - шепчет Рита. Рита? Вот мы и снова в объективной реальности. Тюльпан, его стальные лепестки и острые тычинки высшей сущности исчезли. Но Фребер не исчез.,

Отсюда, изнутри Фребера, течёт мысль, словно лазером направленная в центр моего шишковидного тела:

– Я Единый, неразделимый.

-          Это когда-нибудь закончится? – спрашиваю я Риту. Мы сидим в одинаковых креслах, наши руки связаны за спиной, как крылья горлиц.

-          А чего ты хотел, это война, - загадочно ответила она. – Ты заметил, что с самого начала боя мы отвечаем за альтернативные реальности, чуждые нашему опыту? Осторожно!

Я почувствовал, что меня уносит внезапной волной. Это перемещение можно измерить лишь в производных единицах, так как поражён весь пространственно-временной континуум. Я представляю себе матрёшек: одна в другой, другая в третьей и так далее, до конца бесконечности. Однако должна же быть последняя, неделимая матрёшка. Незаметная, существующая, может быть, только в теории, мерцающая на границе небытия. Настоящее – это точка, способная хранить в себе всё прошлое. Будущее только будет, поэтому в текущее мгновение его не существует. Но даже в этом случае оно способно содержать в себе настоящее – плавающую точку вечности. Я должен сказать об этом Рите: знание – сила, оно длится не долее, чем скачок частицы вещества на другой план реальности, но победа за тем, кто им владеет.

-          Нет, - говорит Рита. – Итог один – пат.

-          Пат? – здание опустело, погасшие огни и выключенные компьютеры выглядят почти нереально. Но что может показаться мне нереальным теперь?

-          Пат, - повторяет Рита. – Ничья.

-          Ничья? Я из кожи вон лез, а теперь ничья?

-          Неровной походкой ко мне подошёл приземистый человек с маленькими дрожащими ладонями. С минуту он просто молча стоял, как актёр на съёмочной площадке, который забыл свою реплику. Непросто нам будет найти общий язык, это я понял сразу. В полчетвёртого ночи я глупостей себе не позволяю.

-          Странно, - сказал он наконец. – Вы мне снились.

-          Шутить изволите, - ответил я, закуривая сигарету.

-          Я знаю, что это мучит вас, - не отставал человечек. Затем он снова погрузился в мрачное молчание.

-          Я делаю это ради денег, - я следил за мыслями девушки, которая облокотилась на перила балкона в соседнем здании. Нужно только избавиться от этого человека.  – Но у меня их уже и так много, и ваша война меня не интересует, - прежде чем человек заметил моё движение, я хватаю его одной рукой за шею, а другой за голени. Тяну. Разрываю. Такой же точно человечек, но поменьше размером, выпрыгивает из полых внутренностей и снова заводит свою песню.

-          Я могу профинансировать вас, - заявил человечек. – Деньги для меня не проблема, называйте любую сумму. Они платят за всё, главное, чтобы материал качественный

Я повторяю это действие дюжину, тысячу раз. Последние человечки меньше муравьёв. Разорванные тела окрашивают ландшафт в зловещие тона. Рита со смехом передаёт мне лупу и две пары щипцов для марок. С большой осторожностью я разделяю надвое ещё одного. Теперь оттуда мог бы вылететь ангел, но нет. Он упрямо повторяет свою уже неслышную почти речь. Вроде какая-то война, а у Вселенной нет никакой цели, но я не помню точно, прозвучали эти слова или нет. Рита смеётся и, прежде чем я могу ей помешать, давит последнего, неделимого человека своим каблуком.